63134b37

Диковский Сергей - Егор Цыганков



Сергей Диковский
Егор Цыганков
В семьдесят лет потянуло Егора на север. Не бродить, не искать, как
прежде, жар-птицу в тайге, а пройтись по земле не спеша, без пилы и
лопаты, легким шагом милого гостя.
Пить бы чай на базарах, спать на сене, беседовать в поездах и дойти,
наконец, до золотого ключа, что шумел когда-то от Байкала до самого
Питера.
Здесь он первый построил шалаш из корья, первый принял в ладони
окатное, тусклое золото.
Был Егор знаменит по-дурному - пестро, горласто. Носил шаровары синего
плиса и золотую серьгу, катал в тарантасе голых арфисток, запивал солонину
шампанским. Жил лихо, угарно - год в тайге, день в трактире. И слава
носилась, как тень, за курчавым, хмельным приискателем.
"Егоркин ключ" - так было отмечено на всех картах и написано на
деревянном столбе возле первого шурфа. Егоркин ключ! Навек! Навсегда!
Он часто с тревогой и болью вспоминал о столбе. Если что и осталось от
легкой Егоркиной славы, так только бревно: смоленое дерево переживает
людей.
Миллионщика из Егора не вышло. Через тридцать лет, помятый, остывший,
испробовав все, что возможно, он пошел в сторожа на молочную ферму. Работа
была нетрудная, но обидная. Не в характере Егора было ходить по ночам
вдоль коровника.
Он часто рассказывал приятелям о знаменитом ключе, где жили в
приисковой лесной простоте: дымно, страшно, весело, дико. Рассказы были
как солдатские сказки - бравые, озорные, но с какой-то непонятной
горчинкой, точно Егор и жаловался на что-то и тайно завидовал.
Да, пожалуй, так и было. Хоть и бежал он от золота, от цинги, от
таежного гнуса, хоть женился и вырастил трех сыновей, а беспокойство
осталось. Рано ушел... Ослабел. Не дождался, когда золото снова улыбнется
с лотка. Тайные мысли, как табачная пыль в кармане: хочешь - мой, хочешь -
тряси, а положишь в него кусок хлеба - и опять старая горечь махорки.
Если слушали Егора, то с усмешкой. Никто из приятелей не верил ни в
золотой ключ, ни в самородки величиной с конскую голову. И частенько,
прохаживаясь один вдоль забора, Егор-приискатель отводил душу с
Егором-сторожем, и оба были довольны.
...Сыновья помогли Егору деньгами. Старший, счетовод кондитерской
фабрики, обстоятельный и важный (отец его немного побаивался), медленно
отсчитал двести сорок тройчатками. Младший, шофер такси, говорун и
насмешник, неожиданно отвалил восемьсот. "Дурак, легко кидаешься", -
подумал Егор с неприязнью, но деньги взял и даже поцеловал сына в щеку.
Зная, как страшна дорога на прииск, он тщательно подготовился: кроме
парадных сапог из плотной гамбургской кожи, заказал пару ичиг - просторных
и легких, точно чулки, насушил ржаных сухарей и в мешок, вместе с
продовольствием и носильными вещами, положил тополевый лоток, бересту,
накомарник и спички в железной коробке.
И ушел.
Отговаривать его не пытались, да и надоел всем Егор своей глухой
воркотней. Он был из той упрямой стариковской породы, для которой рожь в
старину была выше, солнце ярче, куриные яйца крупнее. Рослый, носатый, с
жестким ртом хитреца и колючими голубыми глазами.
...На шестые сутки Егор слез в Чите и обрадовался городу, как милому
другу. Все здесь было знакомо по прежним поездкам: и прямые, тихие улицы,
и театр с фасадом в виде лиры, и сад за белой оградой, и краснощекие
бурятки в стеганых шапках с кистями, и песчаная нагорная часть, где сосны
растут в палисадниках, как на юге акации.
Целый день он ходил по городу, открывая знакомые улицы и дома, и
постепенно радость сменялась досадой.



Назад